Глава 3. Доверяюсь
10 марта 2023 г. в 09:50
— Ну и о чем мы подумаем?
Дамблдор «вызвал» стол и оперся бедрами о него.
И ни черта хорошего в этом нет.
— Вы не знаете, ведь так?
— Может поговорить с мертвыми, — предлагает Снегг, а я непроизвольно хмурюсь от осознания, как легко дается ему это слово. И как в этом слове все равны.
Лицо Снегга — та еще загадка. Но он покорно ждет реплик старика, и как он всю жизнь это терпит? Вечность в ожидании неизвестного.
Вылитый я, когда Грейнджер подыхала после финальной битвы.
Окклюменция окончательно рушится.
— Если ты, действительно, хочешь вернуться, боюсь, придется согласиться на сделку и искать помощь среди живых.
Ненавижу это чувство. Я всегда знал, что единственная малфоева пята — это любовь к ней. Еще в первый раз, когда потерялся в случайном подглядывании на нее и словил оглушающее.
Меня больше не интересует, что будет со мной. И я искренне думаю о том, чтобы попросить дозу Обливиэйта. Хотя если я зайду за дверь, то все равно мои чувства притупятся. Дерьмово и так, и так.
Однажды она сказала мне, что никогда не станет играть со мной в эмоциональные игры. И что, если я хочу испытать ее нервы, то могу развернуться и идти, куда хочу.
Улыбаюсь от воспоминания. Грейнджер всегда чертовски мило хмурит носик.
Она сказала мне, что как бы не любила, ей не нужны сотрясения от чувств. И я так долго старался, чтобы этого не было.
И этого не было.
Тогда смерть достаточная причина, чтобы она ушла? Надеюсь на это.
Вспоминаю, что Дамблдор — король загадок, и распахиваю глаза.
— И кто среди живых может помочь?
Он с прищуром наклоняется через стол и шепчет: «Я».
Ну а кто еще. Так устал, что уже все равно, что старик решил поиграть в шарады.
— Как дела в новом мире с маховиками?
Найдены. Собраны. Уничтожены. Как-то так. За исключением … автоматически ухмыляюсь от чувства довольства некой привилегированности.
И они тоже знают, не нужно озвучивать вслух, что в одном из тайников Малфоев есть, пожалуй, слишком много артефактов. Запрещенных и разрешенных, редких и тех, что любой дурак может купить.
— Разве тот тайник не уничтожили?
Поднимаю на Снегга глаза, полные серьезности и вопроса: «С чего бы?». Тщеславно до мяса, и что вы мне сделаете? Я уже умер.
Грейнджер всегда защищала Дамблдора. Говорила, что он умный и хитрый. И то, что бесит он меня, лишь потому что мы схожи. Не знаю, не уверен, сомневаюсь.
Но думаю так — он с самого начала знал, как помочь. И знал, что достать маховик не будет проблемой.
— Ты должен будешь найти меня, — Дамблдор резко подпрыгивает ко мне и усаживается рядом, — первый курс, день открытия Гарри Поттером люка, ведущего к подземельям.
— Пушок …
Очень медленно и глубоко втягиваю воздух. Мы сами себе злейшие враги. Тот день я знаю наизусть. Одна из любимых историй Уизела. И каждый раз я задавал им один и тот же вопрос: «Как мог Дамблдор не успеть остановить вас?».
Потому что я видел, как они тогда побежали на третий этаж. Помню, как донес на них, и как быстро сорвался Дамблдор с места после услышанного. Минута в минуту.
На мой вопрос их троица никогда не могла дать вразумительного ответа. Шли смешки, упреки и, конечно: «Твой детский мозг запомнил все неправильно».
Но я знал, что запомнил все хорошо. Потому что с первого курса этот вопрос тянется за мной.
И в какой-то из дней меня утешило, что старик — мудак, которому было плевать на последствия. Что для него главное, чтобы случилось все так, как должно случиться. И кто там будет числиться в жертвах — не такая уж большая беда. Обычно Гермиона на это цокает, закатывает глаза и переводит тему.
Чудесно. Неужели я приблизился к разгадке тайны. Выпускаю смешок.
— В тот год меня периодически навещал Люциус. По разным причинам. Но тогда его появление, не сочти за грубость, Драко, показалось мне нарочным. Для отвлечения. Тогда ты подошел ко мне с … доносом. А затем, не прошло и пары секунд, меня остановил Люциус.
— Который тогда был в моем кабинете, — Снегг добавил это томным голосом и застывшим, почти удивленным взглядом, — я точно это помню, потому что … потому что мы впервые за долгое время говорили о Волан-Де-Морте. Да, он был со мной.
— Именно так мне и передали, когда я вызвал тебя. Но Люциус стоял прямо передо мной.
Да ну нет.
— И я сразу решил отдаться ситуации.
— Это мог быть любой из Пожирателей. Вы поступили по-ублюдски, Дамблдор, — покачивая головой, сказал я.
— Возможно, что так. Мужчина, в обличье Люциуса, говорил мне что-то о том, как сильно я должен защищать детей, — старик улыбнулся, якобы решив, что Драко Малфой вырос хорошим мальчиком.
Он указал пальцем на часы:
— Они были на нем. Предполагаю, что ты придешь ко мне в ближайшее время.
— Чтобы остановить?
— Да, чтобы случилось все так, как должно случиться.
Бинго.
— Так все ведь уже случилось?
— Лишь потому что ты пришел тогда. Но условия нужно выполнить и в будущем, а обстоятельства для них еще не случились.
— Значит, мне нужно в обличье отца прийти к вам и задержать … на сколько?
— Хватит десяти минут, — Дамблдор почесал бороду и начал закуривать.
— А дальше?
Нет, правда, а что дальше?
— Не рассказывай, кто ты и почему пришел. Мой друг, твоя задача — просто отвлечь меня.
— И я должен довериться вам?
— Все что ты должен сделать, простить себя за то, что согласишься на сделку.
И это правда. И это уже грызет меня изнутри.
— Почему вы уверены, что у вас получится?
— Просто я знаю, что предложить. Сколько бы ты желал ей лет жизни?
О, как бы Грейнджер бесилась, если бы знала, сколько раз здесь пытаются что-то решить за нее.
— Нужно так, чтобы я не умер раньше Гермионы. Я попрошу у него фору в тридцать лет, а дальше пусть решает сам.
Дамблдор улыбается, долго, слишком тепло.
— И это тоже цена — жизнь без нее. Дорогая цена.
— Немного дешевле, чем его предложение.
Но я все равно не готов согласиться. Не представляю ее глаза и пошатанное доверие, когда скажу, что продал ее душу.
Даже если Грейнджер, как истинная гриффиндорская принцесса с определенной долей милосердия, убедит меня в необходимости принятия данного решения. Просто не понимаю, как должен жить и не знать, что с ней будет после смерти.
Там я ее не смогу защитить.
И я снова злюсь.
Продолжим, Грейнджер?
Ты уже слишком сладко пахнешь, чтобы сдерживать себя. Но я не могу иначе, все равно жду.
Рваным движением просовываю указательный палец и останавливаюсь. Неторопливо углубляю второй до тех пор, пока ты не выгибаешься, с писком произнося: «Еще».
Правой рукой накрываю сосок, оттягиваю, отпускаю, шлепаю. И по-новой. Мне никогда не надоест это.
Ты жалобно постанываешь, а я пытаюсь вспомнить, когда позволил себе впервые трахнуть тебя за рабочим столом.
Хочу смотреть на тебя, когда войду.
Еще несколько быстрых толчков пальцами, еще немного дразню твой клитор и останавливаюсь. С порывом выпрямляюсь, а ты в удивлении поворачиваешь голову и смотришь на меня.
Хочу выключить этот похабный взгляд охотника, но уже склонил голову и с приторным оскалом рассматриваю тебя.
Маню пальцем, и ты знаешь, что делать. Наслаждаюсь тобой и ароматом кудрявых волос, пока ты щелкаешь пряжкой ремня и спускаешь мои брюки. Да, вот так, девочка.
Наклоняюсь, чтобы поцеловать, и очень, мать твою, очень стараюсь сделать это нежно. Ты проводишь язычком по нижней губе и закусываешь ее первой. А я трусь всей длиной о твою кожу.
Как же я люблю тебя.
Ты чертова мечта, Грейнджер.
Хоть на секунду ты задумывалась о том, что все эти годы сводишь меня с ума? Даже не представляешь, что творилось в моей башке, когда я понял, что стоит у меня только на твою миниатюрную фигуру в грозной мантии и боевой стойке.
Наклоняюсь еще, чтобы поставить руку на стол и, обхватив, посадить на него. Кладу руки на бедра и спускаю до колен, подталкиваю к себе.
Хочу запомнить этот момент. Бесконечно люблю твой мило открытый ротик, из которого выбивается дыхание, когда я вхожу.
И в момент, когда головка уже возле твоего входа, я толкаюсь вперед и смотрю на твое лицо.
Я знал, что так будет. Что не смогу увидеть тебя в хорошем разрешении. Твое лицо затуманено. Гермиона, я боюсь забыть тебя, если зайду за дверь. Ты нужна мне.
Запрокидываю голову назад и с особой нежностью вхожу на всю длинную. Правые пальцы кладу на твой клитор и вычерчиваю быстрые четкие круги. Слышу, как ты шелестишь волосами, скребешь ноготками, и набираю темп. Еще стон и еще толчок. И я с жаждой закрываю глаза.
Потому что ощущения, запах, твой голос — это все никому не забрать.
С резкостью вбиваюсь и обхватываю за талию, чтобы поднять на себя. Ты не любишь эту позу, но, милая, я хочу тебя поцеловать.
Поднимаю тебя и переношу вес назад, чтобы развернуться на сто восемьдесят, чтобы тебе было удобней, чтобы ты почувствовала под собой мой твердый член и мягкие руки, которые не хотят отпускать тебя.
Ты насаживаешься, стонешь и хватаешься за плечи, целуя ключицу.
И я чувствую, как воздух режет твоя лучшая улыбка.
— Драко?
Вернемся в реальность. Дамблдор хочет спасти, черт знает зачем, Драмиону волшебного мира, Снегг хмурится, а у меня стояк.
— Сносное предложение, старик, — улыбаюсь и киваю. А что? Я правда благодарен ему, — но я не могу.
Не могу распоряжаться ее душой.
— Зачем вам это? Святая жертва?
— Я много кем и чем платил в своей жизни, чтобы все предназначения, в тайны которых я был вовлечен, случились. Думаю, пора и мне чем-то заплатить.
— Думаете? — С насмешкой.
— Мне кажется, я всегда знал, какой ценой я соглашался на то или иное решение, но вряд ли хоть раз заплатил из своего кармана.
О, эти метафоры. Но киваю, потому что он прав. Снегг молчит, а я уверен, он думает также.
— Допустим. Какая гарантия?
— Тебе нужен знак?
— Как вы выразились, мне нужно простить себя. А я не уверен, что подобные вещи прощаются.
Дамблдор одобрительно мычит, словно я сдал на высший балл экзамен по этике.
— Ты сам поймешь, что ничего не угрожает мисс Грейнджер.
— Малфой, — инстинктивно. Править эту деталь уже привычка.
— Что?
— Миссис Малфой.
Потому что могу себе позволить с важным видом заявлять права на нее. Она моя.
Дамблдор кивает.
— Северус?
— Чем пахнет твоя амортенция? — Начинает Снегг.
Ею.
О.
— Это древний метод. Один волшебник случайным образом выяснил, что …
— Что амортенция всегда пахнет человеком, в которого влюблен.
— Верно, — кивает, — если любовь истинная.
Я помню эту историю с двенадцати. Тео, придурочный романтик …
— С историей о ведьме Кэтти ты, как полагаю, знаком?
Знаком. Ведьма Кэтти влюбилась в волшебника большой любовью и бла-бла-бла. Периодически она варила амортенцию, чтобы по запаху проверить истинность чувств.
Однажды амортенция стала горчить, но в целом запах оставался тем же — мандарины и костер. Время шло, горечь не проходила. В последний день перед смертью волшебника запах вновь стал прежним, чистым.
Волшебник сознался, что продал душу дьяволу, а потому прожил долго в достатке, радости, любви и понимании с Кэтти. За день до положенной смерти черт отпустил его на час, чтобы тот ушел достойно. Как человек, хранимый светом, а не темнотой. Все это вспоминаю и проговариваю голосом Тео.
— Вы верите в эту сказку?
— Наблюдал примеры, чтобы она стала явью.
— Неплохо.
Значит, я должен: первое — продать душу Грейнджер. Второе — вернуться в прошлое, чтобы остановить старика. Третье — довериться амортенции. Четвертое — прожить жизнь, надеясь на чудо.
Отлично, берем.
Выпуская струю воздуха, я склонил голову и решил, что сошел с ума.
— Ты ничем не рискуешь, Драко.
— Почему вы решили, что он согласится на ваши условия?
— Потому что я уже предложил их ему. Мне стоит лишь сделать последний шаг.
— Вы ждали подходящего момента?
Старик пожал плечами и вытащил пачку.
— Не хотел сдаваться просто так. Сигаретку?
Беру.
— Значит, я достоин, по-вашему, жизни?
— То тут, то там болтают мертвые.
Дым, кажется, окутывал комнату. Либо мое зрение полетело к чертям.
— Думаю, вы одни из немногих с мисс … ис Малфой, кто этого достоин.
Наверно Снегг все время был здесь, чтобы придать старику правдоподобности. Ведь когда-то именно Снеггу я доверял более других.
— Почему нельзя предложить сразу вашу цену?
— Потому что за твою жизнь он выставил иную. Моя цена будет касаться души Гермионы.